«Географ глобус пропил»

Главное достоинство «Географа», которое в буквальном смысле бросается в глаза — он достоверен. На уровне картинки, фактуры, деталей. Постсоветское кино вызывает инстинктивное недоверие одними интерьерами, где происходит действие, — кажется, что все это снято в безвоздушном экстерриториальном пространстве вне времени; за редким исключением, вроде «Бумера» или балабановских работ, там нет деталей, в которых бы узнавалась Россия здесь и сейчас. Место действия «Географа» опознается сразу — цвет штор, фасон халата, узор ковра, коробка из-под телевизора, в которой играют дети, степень ободранности стен и растянутости свитеров, даже тот факт, что в мире «Географа» никогда не светит солнце, все как бы говорит — мы дома. Это само по себе достоинство — и крайне редкое.

Авансы, выданные «Географу» еще на «Кинотавре», где фильм получил главный приз и вызвал всеобщий восторг, предполагают, что радостное чувство узнавания должно не отпускать зрителя ни на минуту: незадачливый учитель Служкин — новый герой нашего времени, в котором так легко узнать незадачливого себя; сам фильм — этакий трибьют «Полетам во сне и наяву», «Отпуску в сентябре» и «Осеннему марафону», позднесоветскому кино про жизненный кризис, метание и отчуждение; «Географ», по первым отзывам, соединяет распавшуюся связь времен; кино, пренебрегая спецэффектами и клиповым монтажом, снова смотрит в душу обычного человека (и находит там более-менее все то же). 

• 
  Географ Служкин (Константин Хабенский) покупает пиво на фоне одного из символов пермского культурного проекта — установленной на берегу Камы инсталляции Бориса Матросова «Счастье не за горами»
• 
  Ученики 10-го класса, которых географ взял в поход, быстро приходят в бешенство от его выходок

  Фотография: кадр из фильма
• 
  При первой же возможности Служкин (Хабенский) старается принять горизонтальное положение

  Фотография: кадр из фильма

Географ Служкин в исполнении Константина Хабенского — действительно, почти прямое продолжение экзистенциальной линии Янковского-Даля-Басилашвили: неустроен, непрактичен, пьет, чудит, мечется между женщинами (тоже в разной степени неустроенными), и ни с одной ничего толкового не получается, занят на непыльной интеллигентной работе (правда, курс географии изучает по школьному учебнику перед началом урока), читает стихи (правда, все время одну и тоже строфу из «Сказки о мертвой царевне» и, как правило, не к месту) и, вообще, обладает богатым внутренним миром (правда, практически его не обнаруживает). Служкин из повести Алексея Иванова действительно был странен и сложен — и далеко не так трагичен, как его предшественники из 80-х: книга про географа покоряла когда-то именно легким дыханием, иронией, с которой географ относился к своим неурядицам, поэзией, которую он находил даже в ржавых остовах кораблей на Каме, — и ощущением, что все, в общем, перемелется; в конце концов, в книжке ему было 28. Герой Хабенского заметно старше — можно даже предположить, что это не экранизация книжки, а ее сиквел, что географ заходит на очередной виток своей жизненной драмы, уже с четким пониманием, что ничего хорошего из этого не выйдет, любая попытка хоть как-то устроиться в жизни обречена, друг предаст, женщина обманет, поход с учениками обернется нескончаемым кошмаром, живи еще хоть четверть века, все будет так — поэтому, собственно, остается пить и чудить. Повесть Иванова — в конечном счете, про путь, движение сквозь бытовые безобразия к внутренней гармонии; фильм Александра Велединского — про бесконечный каскад безысходных чудачеств, на одной томительной ноте, без потрясений, вдохновений, горизонтов и праздников. Редкие знаки душевной работы, которые подает географ Хабенского, — вроде монолога про любовь и святость (произносится он, что характерно, между лепкой пельменей и сексом с чужой женой) — выглядят очередной похмельной истерикой; даже гопники-десятиклассники, общающиеся друг с другом посредством выражений «слышь, ты, бивень» и «ваще жара», ведут себя как-то последовательнее.  

• 
  Экскурсия по Каме, которую Служкин устраивает для десятиклассников, по-настоящему увлекает только влюбленную в него Машу (Анфиса Черных)
• 
  Географ все время чувствует себя потерянным — иногда даже в прямом смысле

  Фотография: кадр из фильма
• 
  Участники похода преодолевают опасный порог Долган — пока географ, волею судеб, смотрит на них с высоты

  Фотография: кадр из фильма

У географа нет зазора между «внутри» и «снаружи», между тем, кем он был или мог бы быть, и тем, кем является — что отличает его даже от собственной жены в блистательном исполнении Елены Лядовой, которая одним презрительным изгибом рта играет целую судьбу. И здесь же — главное отличие от позднесоветского экзистенциального кино, которому почтительно поклоняется «Географ»: Янковский-Даль-Басилашвили всегда играли дистанцию, просвет между нынешней потерянностью и недостижимым идеалом, выпадение из окружающего мира с его лживой механикой, от которой хочется то выть, то пить. Географ же и воет, и пьет вполне в согласии с бытовым блядством и пьянством, которое его окружает; единственное, что вызывает у него (не слишком явный, впрочем) протест — мелкое политмошенничество на ниве пермского культурного проекта, которым промышляет его друг-одноклассник (еще одна точная деталь, вроде узора обоев, в которой безошибочно узнается место и время действия). Хочется увидеть в нем тоску по прошлому, которое потеряно, или идеалу, который недостижим, но его страдание — не от того, что «все совсем не то» или «все не как у людей», это страдание вообще, ни по чему, и в общем, довольно веселое такое страдание. 

Хотя — как знать, может быть, если бы в эти ободранные сегодняшние стены поместить условного Даля, в этом и была бы высшая неправда; может быть, это заторможенное выморочное состояние («и труд нелеп, и бестолкова праздность»), когда единственное, чем хочется заниматься — это валиться при первой возможности оземь и лежать, раскинув руки, или снимать на телефон, как медленно уходит под воду бумажный листок, — и есть адекватный портрет времени; и то, что герой не проходит никакого пути — не то чтобы сценарная недоработка, а точный и безжалостный знак, что все, уже приехали.

Недаром в сцене, где пьяный Хабенский раскачивается на качелях, — привет полетам Янковского на тарзанке — в итоге спрыгивает с качелей не он, а его тень на стене.

http://www.youtube.com/watch?v=M4je1JrCsj4

Алексей Викторович Иванов родился в Перми в 1969 году. После школы он поступил на факультет журналистики Уральского университета в Свердловске, но диплом защищал на факультете истории искусств. Примерно тогда же дебютировал с фантастической повестью в журнале «Уральский следопыт». В 1989 году двадцатилетний Алексей Иванов попадает на семинар писателей-фантастов в Дубулты. «Мое глубочайшее убеждение – это был самый талантливый из молодых авторов того семинара. Были и другие – были и сплыли. Но так, как Алексей, не писал никто», - вспоминает другой участник этого семинара Сергей Лукьяненко.

Закончив университет, Иванов вернулся в Пермь, где сменил множество профессий: работал сторожем, школьным учителем, журналистом, преподавателем университета, гидом-проводником в турфирме. Литературная судьба складывалась очень непросто: «От первой опубликованной повести до первой книги у меня прошло 13 лет, в течение которых об меня, в основном, только ноги вытирали. Я знаю, насколько это обидно и несправедливо. Да и неразумно, в конце концов». Но эта первая книга, «Чердынь, княгиня гор», повествующая о Перми в XV веке, сразу была переиздана под названием «Сердце Пармы» московской «Пальмирой», и с этого момента началось триумфальное шествие писателя-историка Алексея Иванова. «В рахитичной «большой литературе» появился автор, пишущий самобытно, интересно и сильно», - утверждает Лукьяненко, сожалеющий о фантастике без Иванова.

За три года Алексей Иванов стал одним из самых известных российских писателей. Он по-прежнему живет в Перми, любит свой город и увлечен историей Пермского края. Его путеводитель по Чусовой «Вниз по реке теснин» был в прошлом году рекомендован пермскими писателями департаменту образования в качестве школьного учебника. Нашумевший же роман «Золото бунта» - вторая, художественная, часть краеведческого проекта Алексея Иванова.

СМОТРЕТЬ ФИЛЬМ ЗДЕСЬ
http://etvnet.com/tv/hudozhestvennyie-filmyi-online/geograf-globus-propil/677021/?newsletter=129

ЧИТАТЬ КНИГУ МОЖНО ЗДЕСЬ

http://www.litmir.net/br/?b=49663

Смотришь фигу видишь книгу

ОЛЕГ БОЧАРОВ

19.11.2013

В преддверии выхода второй серии «Голодных игр», и в последверии успеха картины «Географ глобус пропил» самое время погрузиться в интеллигентское нытье на предмет того, как кино уродует народно любимые книги.

Ведь принято считать, что экранизации книг в большинстве своем ужасны. Еще император Петр I в своих письмах Ги де Мопассану метко заметил: «Непередаваемое неудобство ощущаешь, когда видишь что эти малодушные и меркантильные киноделы творят с нашими любимыми книжными персонажами, превращая второстепенных глупцов в первостепенных героев, а изысканно переплетенные двести сюжетных линий отбрасывают, оставляя одну, где лишь перестрелки, поцелуи и вдруг гигантские слоны ниоткуда». А может ничего такого и не писал Петр I Мопассану, но наверняка думал.

На первый взгляд ропчущие правы. Вот я до сих пор, к примеру, так и не увидел достойной гениального первоисточника экранизации «Колобка». Понимаю, что книга для экранизации сложная, неимоверно трудно будет на экране в двух часах уместить все 60 строк повествования, одарить многочисленных персонажей продуманными и глубокими характерами, и при этом не потерять изящество рекурсивного нарратива, которым и славен «Колобок» в первую очередь. Но давай посмотрим, так ли уж это невозможно. Я осмелился провести журналистское расследование, и подсчитал, сколько экранизаций литературных произведений находятся среди 50 первых фильмов в рейтинге imdb. Результат интересен. Вот полный список.

• 01. Побег из Шоушенка (1994)
• 02. Крёстный отец (1972)
• 03. Крёстный отец 2 (1974)
• 08. Список Шиндлера (1993)
• 09. Властелин колец: Возвращение короля (2003)
• 10. Бойцовский клуб (1999)
• 12. Властелин колец: Братство кольца (2001)
• 13. Пролетая над гнездом кукушки (1975)
• 14. Славные парни (1990)
• 18. Форрест Гамп (1994)
• 20. Властелин колец: Две крепости (2002)
• 21. Город Бога (2002)
• 24. Молчание ягнят (1991)
• 29. Окно во двор (1954)
• 30. Психо (1960)
• 34. Помни (2000) *
• 37. Апокалипсис сегодня (1979) *
• 39. Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу (1964)
• 46. Пианист (2002)
• 47. Сияние (1980)

Звездочками (*) отмечены фильмы, литературное происхождение которых не совсем однозначно по разным причинам. Ну да не суть - в итоге мы имеем 20 постановок по книгам среди 50 лучших фильмов всех времен (по версии мирового онлайн-сообщества). Почти половина.

Обрати внимание, что некоторые из этих книг сами по себе были непримечательны, и на статус шедевров мировой литературы не тянут - по большому счету таковыми могут считаться разве что «Властелин колец» Толкиена, «Пролетая над гнездом кукушки» Кизи, да «Сердце тьмы» Конрада (лежащее в основе «Апокалипсиса сегодня»).

Можно сказать, что остальным книгам невероятно повезло - особенно бестолковой и примитивной писанине Паланика «Бойцовский клуб», из которой каким-то противоествественным образом Финчер вылепил настоящий кинематографический монумент анархии.

Стивена Кинга долгое время считали почему-то кинематографическим неудачником - дескать, его произведения безобразно и бездарно переносят на экран. Но если задуматься, то понимаешь, что на кинофронте у Кинга все практически отлично - чего стоят хотя бы аж две ленты по его романам в этом списке. А ведь были еще «Кэрри» (1976), «Кладбище домашних животных» (1989), «Оно» (1990), «Мизери» (1990), «Зеленая миля» (1999) и «Мгла» (2007). Плюс толпа прикольных, но недооцененных фильмов вроде «Серебряной пули» (1985) или «Давилки» (1995).

Если говорить о подлинных литераторах-неудачниках в кино, то тут на ум первыми приходят Эдгар Алан По, Говард Филлипс Лавкрафт и Рэй Брэдбери. Их книги после переноса на экран в большинстве случаев представляли из себя удрачующе жалкое зрелище. Да и мало их вообще.

Думаю, какую-то прагматичную и предсказуемую систему отношений книга-фильм вывести невозможно. «Неэкранизируемые» авторы вроде Филипа Дика, Уильяма Берроуза или Хантера С.Томпсона загадочным образом начинают блистать на экране. А стопроцентно заточенные под киноблокбастеры книги Дэна Брауна после трансфера вдруг превращаются в унылую безвкусную кашицу.

Мне тут стало интересно - а какие адаптации книг мировой разум считает не просто удачными, но и превосходящими первоисточник. Я предпринял розыскные мероприятия, и нашел в Сети огромное число списков фильмов, которые лучше, чем книги.

Вот наиболее интересные позиции:

«Челюсти» (1975) - не то, чтоб роман был плох, мне по молодости он очень даже понравился, но книга Бенчли не оставила в мировой культуре ни малейшего следа, в отличие от Спилберговской прорывной постановки.

У фильмов «Молчание ягнят» (1990) и «Крестный отец» (1972, 1974) примерно та же история - они тоже базируются на успешных, но в художественном плане рядовых бестселлерах. И вот еще такой сюрприз - ты никогда не задумывался, что первый «Крепкий орешек» (1988) - тоже экранизация! В его основе - триллер Родерика Торпа «Ничто не вечно» 1979 года.

«Дитя человеческое» (1992) Куарона - как уверяют критики - многократно превзошел художественными достоинствами литературный первоисточник 1992 года. Сам не читал, признаюсь, но охотно верю. Того же мнения критики об обеих постановках «Талантливого мистера Рипли» (1960, 1999) по книге Патриции Хайсмит. Про «Бойцовский клуб» я уже писал выше. Наконец, Кормак Маккарти, может, и классик американской литературы, но киноведы хором уверяют общественность что фильм Коэнов «Старикам здесь не место» если не переплюнул первоисточник, то как минимум ликвидировал всего его недочеты.

Раз уж мы подошли к концу, напоследок замечу, что существует еще одно крайне забавное явление - фильмы, которые перечеркивают книгу. Обычно это ленты, которые начинают жить какой-то своей, независимой жизнью, и при этом вызывают запредельную ярость у поклонников исходного романа. Иногда осквернение происходит совершенно случайно, но порой оно тщательно запланировано, пусть даже сам режиссер в этом не сознается. Наиболее знаменитый случай такой коллизии - крупнобюджетная постановка «Звездного десанта» (1997) Верхувеном по мотивам повести Роберта Хайнлайна. Если запереть в одной комнате фаната фильма и фаната книги, они перегрызут друг другу глотки еще до того, как ты успеешь произнести «Грызите друг другу глотки, время пошло!».